ПРОИЗВЕДЕНИЯ ВОСПОМИНАНИЯ О ДОБУЖИНСКОМ ФОТОАЛЬБОМ

О Добужинском. Статьи, критика, воспоминания

Предисловие Г. И. Чугунова к сборнику воспоминаний

Предлагаемый читателю сборник посвящен памяти замечательного русского художника Мстислава Валериановича Добужинского, одного из активных участников теперь уже почти легендарного объединения «Мир искусства» . Творчество Добужинского широко известно во многих странах мира; его работы хранятся в музеях России и сопредельных государств, в галереях Англии, Франции, США, Аргентины, Германии, Италии, Югославии, Чехословакии, Канады... Книги с его иллюстрациями издавались на различных языках. Спектакли в его оформлении шли на сценах едва ли не всех европейских стран и многих государств американского континента. Персональные выставки художника многократно устраивались на его родине, а также в Англии, Франции, Германии, Дании, Бельгии, Голландии, Италии, США...

Книга, театр, а также городской пейзаж — главные сферы художественной деятельности Добужинского. Именно здесь его талант раскрылся наиболее полно, а его произведения оставили особенно глубокий след в искусстве. Однако Добужинскому было свойственно широкое разнообразие художественных интересов, что, в сущности, характерно для русских художников первой трети нашего века. Он занимался гравюрой и монументально-декоративной росписью, работал для кино и преподавал, делал плакаты и расписывал фарфор, занимался журнально-критической деятельностью, писал мемуары и читал публичные лекции.

Добужинский являлся участником или начинателем многих прекрасных свершений в отечественной культуре; он входил в элиту русской художественной интеллигенции. Его друзьями были А. Н. Бенуа, Л. С. Бакст, К. А. Сомов, Е. Е. Лансере, В. И. Качалов, З. И. Гржебин, Б. М. Кустодиев, А. М. Ремизов, С. В. Рахманинов, А. Т. Гречанинов, П. Ф. Шаров, Г. И. Нарбут, Л. Гира, М. Д. Гагарина, Ф. Ф. Комиссаржевский и другие, а среди людей, неоднократно с ним сотрудничавших, — В. И. Немирович-Данченко, А. А. Стахович, В. Э. Мейерхольд, Г. И. Чулков, А. В. Луначарский, Н. В. Балиев, Н. Н. Врангель, Б. Ф. Даугуветис, С. П. Дягалев, В. В. Набоков, М. Горький, В. Ф. Комиссаржевская, А. А. Блок, Ф. И. Шаляпин, М. М. Фокин, К. С. Петров-Водкин, Н. М. Зверев, Ж. Баланчин и т. д., и т. д.

Этот длинный перечень славных имен говорит и о том, что состав авторов воспоминаний о художнике мог бы быть более внушительным. Но уже давно нет в живых соратников Добужинского по «Миру искусства», никого не осталось из его коллег по спектаклям Московского Художественного театра, едва ли кто жив из посетителей «Башни» Вячеслава Иванова или «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов» Бориса Пронина. Одни скончались здесь, на родине, могилы других разбросаны по всему свету. Люди, которые знали художника и здравствуют по сей день (или здравствовали еще недавно), принадлежат, в основном, к следующему поколению. Это, конечно, не могло не отразиться на характере их воспоминаний. Сохранилось почтение к известному мастеру, уважение к той роли, которая выпала на долю художника, наконец, искреннее восхищение его работами, но нет и не могло появиться в этих воспоминаниях чувства единомышленника, «чувства локтя», которое непременно возникает у людей, делающих общее дело. Несмотря на такой закономерный и естественный недостаток, воспоминания несут в себе много ценного для понимания творчества Добужинского, но, пожалуй, главное — помогают почувствовать личность художника, его человеческие качества. В этом отношении очень важны как внешние черты — облик, манеры, одежда, походка, так и внутренние реакции на различные явления и людей, поведение в той или иной ситуации, радость, гнев или юмор по поводу конкретных событий. Кроме того, большинство воспоминаний содержит фактические данные о творчестве и жизни художника, об искусстве России, Европы и Америки.

Одними из самых интересных являются записки В. А. Милашевского. У автора — несомненный литературный талант, подтверждением чему может служить и его книга «Вчера и позавчера». После А. Н. Бенуа, И. Э. Грабаря, К. А. Коровина, Ю. П. Анненкова, П. В. Митурича, К. С. Петрова-Водкина, Н. К. Рериха, М. В. Добужинского уже не удивляет писательский дар у художников, и обращение их к литературному творчеству стало почти закономерным.

Воспоминания Милашевского значительно приоткрывают скрытый временем образ Добужинского. Конечно, он был всегда подтянут, прям, и стройность его высокой фигуры на памяти у всех его знавших; конечно, он был аристократ с холеной внешностью, и всегда безукоризненно одет и корректен, конечно, его чувства и переживания по обыкновению были спрятаны от людей, ему не очень близких, — Добужинский получил прекрасное воспитание. Но, оказывается, он часто бывал и другим; в определенном, «своем» обществе он «раскрывался», и тогда становилось ясно, что ему присуща любовь к шутке, доброта, мягкая язвительность и ирония, способность страдать и гневаться, иногда милая наивность, свойственная лишь нравственно чистым людям. Нельзя не почувствовать его образ, прочтя хотя бы два эпизода из воспоминаний Милашевского. Обыгрывая только что появившееся и считавшееся в 1910-х годах нелепым слово «военизация», Добужинский, «... посмеиваясь (...) говорил: "Полез в карман — оказалось, произошла потеризация носового платка"». И каким контрастным предстает образ художника, когда читаешь сцену его встречи с «кожаным» чиновником у Исаакиевского собора!

Свойства личности Добужинского все более раскрываются по мере знакомства с мемуарами. В воспоминаниях Т. П. Карсавиной художник предстает человеком с открытым сердцем и в старости не потерявшим способности к душевной искренности; А. Суткус рассказывает о его юморе, который не всегда было легко отличить от серьезных заявлений; Г. С. Верейский — о невероятной, казалось бы, для такого уже маститого художника застенчивости.

Некоторые воспоминания касаются педагогической деятельности Добужинского, коей он отдал много энергии, особенно в первую половину своей жизни. Об этом пишут С. Ушинскас, М. А. Чехов, В. А. Милашевский, Г. С. Верейский, но наиболее значительными в этом отношении являются мемуары А. С. Шендерова, который сравнительно подробно рассказывает о приемах Добужинского-педагога. Очень важен вывод Шендерова, определяющий принцип преподавательской методики его учителя: в отличие от К. С. Петрова-Водкина, у которого вначале учился Шендеров, Добужинский не «давил» учеников своим авторитетом, не вменял в обязанность свое восприятие предметного мира, природной формы, а сознательно старался определить и развить индивидуальное начало (у тех, разумеется, кто носил его в себе). По справедливому замечанию Шендерова, — это редкое качество в практике русских педагогов.

В цельную группу складываются воспоминания литовцев. Работа в Литве — особый период в жизни и творчестве Добужинского, отмеченный больно переживаемыми неудачами и блестящими достижениями его творчества. В основе острых противоречий и нередко довольно резких столкновений Добужинского с местными художественными кругами лежали обычно не творческие, а националистические настроения ряда литовцев. И все же ему удалось много сделать для становления литовского искусства. Стремясь органически войти в литовскую художественную жизнь, он работал в различных ее сферах — преподавал, участвовал в театральных постановках, занимался выставочной деятельностью, читал лекции, писал статьи по всевозможным вопросам национального искусства и культуры, печатно и устно призывал к сохранению памятников старины; он не гнушался даже такой работой, как исполнение игральных карт или проектов табачных киосков в Каунасе. Наиболее значительной для развития литовского искусства была, конечно, сама творческая практика Добужинского. Его пейзажи Каунаса и литовской провинции сильнейшим образом повлияли на местных графиков. Особенно большое значение в становлении литовского искусства имела театрально-декорационная деятельность Добужинского. Прошедший отличную школу в Московском Художественном театре, а также в театрах Петербурга, Парижа, Дрездена и Дюссельдорфа, Добужинский принес свои знания и постепенно внедрил их в практику Литовского государственного театра. Не имея, по сути дела, возможности преподавать, Добужинский, тем не менее, создал школу театрально-декорационной живописи, воспитав многих художников. Такое значение Добужинского для литовского театра теперь уже признается всеми, и виднейший исследователь литовского искусства П. Галауне утверждает это в своих воспоминаниях без тени сомнения. Знакомство с творчеством русских в Литве 1920—1930-х годов позволяет сделать важный вывод: несмотря на желание местных националистов ориентироваться в искусстве на западные страны, Литва оказалась близкой именно России, и это было естественно, благодаря исторически сложившимся длительным культурным связям литовцев и русских. Это признают сами литовцы. Рассказывая о «группе русских театральных деятелей», работавших в Литве, С. Ушинскас резюмирует: «Они способствовали тому, что базой Литовского театра стала не западная театральная культура, а достижения театров России...» В сложном процессе становления литовского национального искусства вместе с другими деятелями русской культуры — М. А. Чеховым, Н. М. Зверевым, В. С. Немчиновой, А. Н. Обуховым, Ф. И. Шаляпиным — огромную роль, быть может большую, чем кто-либо другой, сыграл Добужинский.

В воспоминаниях литовцев это выражено с несомненной искренностью. О преподавании Добужинского и его взаимоотношениях с учениками рассказывает С. Ушинскас, о положении художника в Литве пишут Б. И. Гирене, А. Суткус, Е. А. Окулич-Казарина; особенно много все вспоминают о работе Добужинского в театре. Представляют большой интерес мемуары П. Олеки и А. Суткуса — режиссеров, создавших вместе с художником ряд спектаклей. И тот и другой рассказывают о том огромном значении, которое имела для их творческого развития совместная работа с Добужинским. Вспоминая об одной из постановок, Суткус говорит: «Каждый день Добужинский вносил какие-нибудь изменения и дополнения в нашу постановку, и постепенно я почувствовал, что главную скрипку играю, пожалуй, уже не я (...) Это было для меня непривычно и немного задевало самолюбие, но после зрелого размышления я понял, что это не обидно, а, напротив, как говорится, мне повезло. Сейчас, когда я могу свободно проследить свой творческий путь, я должен сказать, что одним из моих учителей (...) был М. В.».

Весьма интересными являются воспоминания сотрудников и друзей Добужинского периода второй половины 1930—1950-х годов, с которыми он общался в театрах Англии. Здесь художник предстает мастером театрально-декорационного искусства мирового масштаба. Многие из авторов отмечают большую роль Добужинского и в постановочном искусстве. Вспоминая оперу «Борис Годунов», осуществленную в Лондоне в 1935 году, Л. Коллингвуд, дирижер спектакля, рассказывает о том, что Добужинский «...так четко объяснял свое видение всех мизансцен и действия на сцене, что наш режиссер Кляйв Керри вполне подчинился его влиянию и до сих пор выражает мнение, что постановка полностью Добужинского, а не его». Большой вклад художника в саму постановку отмечает и М. Рамбер, рассказывая о работе над балетом «Коппелия» в 1956 году в Лондоне: «Он сразу же стал говорить с большим энтузиазмом о совсем новом плане нашей постановки. Разговоры с ним на эту тему были для меня необычайно интересны и поучительны, так как его тонкий ум, фантазия и юмор освещали всю проблему этого балета по-новому».

Авторы воспоминаний сообщают о многих важных акцентах творческой деятельности Добужинского. Например, все актеры, независимо от времени и места той или иной постановки, единодушно говорят о поразительном соответствии костюмов образам персонажей, а также физическим особенностям исполнителей. Олека рассказывает о костюме Бориса Годунова, партию которого он исполнял: «... костюм был настолько царским и настолько русским, что в немалой степени помог мне войти в образ. В довершение (...) он был очень удобен, не стеснял в движениях и почти не замечался, как не замечается привычная для себя одежда». Г. М. Мичурин пишет: «Мстислав Валерианович рисовал меня в различных позах, чтобы выявить индивидуальность моих телодвижений, все больше изменяя костюм. Когда, наконец, он был готов, и я одел его, я ощутил необыкновенное удобство и легкость в движениях». Т. П. Карсавина также считает, что «Добужинский (...) учитывал носителя костюма и сообразовывался с его физиономией и характером внешности».

Очень важным в мемуарах следует назвать их неизменное восприятие Добужинского русским художником. Это замечали и литовцы, и англичане, и американцы. А. Хаскелл пишет: «Добужинский нес в себе, где бы он ни был, острую тоску по русской земле и русской культуре (...) И вместе с тем это глубокое единство с Россией не помешало ему создать рисунки, в которых схвачено редкое чувство атмосферы Лондона, Парижа, Нью-Йорка». М. Рамбер, рассказывая о встрече Добужинского с Г. С. Улановой и В. Ф. Рындиным в Лондоне в 1956 году, делает верный и глубокий вывод: «Чувствовалось совершенно отчетливо при этой встрече внутреннее родство, общность художественных интересов и глубокое взаимное понимание двух поколений русских художников».

Об особенностях творческого метода Добужинского в различных сферах искусства рассказывают К. С. Станиславский, В. А. Милашевский, К. И. Чуковский, П. Галауне, А. Суткус, П. Олека, Е. А. Окулич-Казарина, Б. И. Гирене... Некоторые отмечают чрезвычайную взыскательность художника к своему искусству. В этом отношении особенно интересен рассказ Г. С. Верейского: «В последнюю ночь перед отъездом он просидел в моем кабинете до утра, заканчивая графические работы для разных издательств. Когда к середине ночи все было сделано, М. В. просмотрел рисунки и нашел, что обложка для сказки К. Чуковского «Бармалей» недостаточно хороша и стал ее переделывать. Меня поразило — (...) человек уезжает утром из России по меньшей мере на годы и всю ночь переделывает обложку, уже принятую издательством... Какую нужно иметь требовательность к своему творчеству и как нужно его уважать! Этот случай заставил меня заново пересмотреть свое отношение к собственным работам. Так, уже уезжая, М. В. продолжал все-таки быть моим учителем».

Одни из самых интересных воспоминаний написал младший сын художника В. М. Добужинский. Почти не касаясь творчества отца, автор уделяет основное внимание своеобразию его личности. Такие детали, как общительность и «приятельские отношения» с друзьями его сына; нелюбовь к алкогольным напиткам и, несмотря на частые приемы гостей, отсутствие вина в обиходе семьи; способность художника работать «в условиях даже не очень удобных, примостившись на краешке стола»; рациональная экономия времени, свойственная Добужинскому, его умение «после (...) долгого рабочего дня (...) написать несколько обстоятельных писем "в один присест"» и многие другие помогают живо представить себе Добужинского. Его неиссякаемая энергия проявлялась во всем; автор замечает, что и в семидесятилетнем возрасте художник не позволял себе прилечь отдохнуть днем, называя это «баловством».

Конечно, В. М. Добужинский не мог пройти мимо способности своего отца метко и остро шутить: «Помню, как еще в Литве он меня однажды просто убил своими словами. Я показал ему шкаф для детской комнаты, только что сделанный по моему рисунку. Это было сооружение весьма модерное с аэродинамическими линиями срезанных углов и окошечком в виде иллюминатора. Отец посмотрел на него со вниманием и сказал: "Очень занятно, но почему-то у меня такое чувство, что он сейчас засвистит и поедет"». Даже рассказы не о самом художнике, а о его вещах, инструментах, комнате, дают много для понимания Добужинского. Например, идеальный порядок на его рабочем столе или манера оборачивать книги в бумагу. Все эти подробности обрисованы весьма ярко.

Таким образом, воспоминания дают возможность ощутить, понять образ цельного человека и искреннего большого художника. Вместе с тем авторы нередко касаются событий в культуре России, Западной Европы и Америки, к которым имел отношение Добужинский. Эти события интересны не только своей значительностью; многие из них малоизвестны, а то и совсем незнакомы, иные же представлены с позиций, пока для нас еще не вполне привычных.

 

Большинство воспоминаний написано для настоящего сборника, четыре текста представляют собою записи выступлений на вечерах памяти художника, устроенных в 1957 году в Лондоне и Нью-Йорке, и восемь извлечены из вышедших ранее книг и газет.

Сборник построен по хронологическому принципу. Комментарии приводятся в конце книги. Они не претендуют на широкое освещение художественной жизни тех кругов, в которые входил Добужинский, и имеют более узкое назначение, называя конкретные произведения художника и разъясняя по возможности отдельные события. Местонахождение упоминаемых произведений за редким исключением не указывается, эти сведения есть в каталогах и монографиях, указанных в библиографии. Предваряют комментарии к каждому воспоминанию краткие очерки об авторах, их совместной работе и характере отношений с Добужинским; сообщаются печатные и архивные источники или история возникновения текстов. Иллюстративный материал по условиям издания дается только в тоновом воспроизведении, поэтому он подобран преимущественно среди черно-белых произведений (в основном, это рисунок и книжная графика). Все оформительские элементы — виньетки, концовки — взяты из различных изданий Добужинского. Грамматика и синтаксис воспоминаний, извлеченных из книг, сохранены.

В составлении сборника большую помощь оказал старший сын художника Ростислав Мстиславович Добужинский. Благодаря ему удалось связаться с зарубежными деятелями искусства; кроме того, он предоставил в распоряжение составителя магнитофонную запись вечеров памяти М. В. Добужинского. Составитель сборника приносит глубокую благодарность за помощь в работе и младшему сыну художника Всеволоду Мстиславовичу Добужинскому, а также Марии Михайловне Кульман, ныне покойным Людасу Труйкису, Иозасу Грибаускасу, Лидии Михайловне Кореневой, Алексею Алексеевичу Сидорову и с большой признательностью вспоминает участие в составлении сборника Николая Павловича Акимова.

 

Г. И. Чугунов

 

Источник: Воспоминания о М. В. Добужинском / Сост., предисл., примеч. Г. И. Чугунова – СПб.: «Академический проект», 1997 – 368 с., ил.